Неточные совпадения
— Пора идти. Нелепый город, точно его черт палкой помешал. И все в нем рычит: я те не Европа! Однако дома строят по-европейски, все эдакие вольные и уродливые переводы
с венского на
московский. Обок
с одним таким уродищем притулился, нагнулся в улицу серенький курятничек в три окна, а над воротами — вывеска: кто-то «предсказывает будущее от пяти
часов до восьми», — больше, видно, не может, фантазии не хватает. Будущее! — Кутузов широко усмехнулся...
Прочие дворяне сидели на диванах, кучками жались к дверям и подле окон; один, уже, немолодой, но женоподобный по наружности помещик, стоял в уголку, вздрагивал, краснел и
с замешательством вертел у себя на желудке печаткою своих
часов, хотя никто не обращал на него внимания; иные господа, в круглых фраках и клетчатых панталонах работы
московского портного, вечного цехового мастера Фирса Клюхина, рассуждали необыкновенно развязно и бойко, свободно поворачивая своими жирными и голыми затылками; молодой человек, лет двадцати, подслеповатый и белокурый,
с ног до головы одетый в черную одежду, видимо робел, но язвительно улыбался…
К десяти
часам утра я был уже под сретенской каланчой, в кабинете пристава Ларепланда. Я
с ним был хорошо знаком и не раз получал от него сведения для газет. У него была одна слабость. Бывший кантонист, десятки лет прослужил в
московской полиции, дошел из городовых до участкового, получил чин коллежского асессора и был счастлив, когда его называли капитаном, хотя носил погоны гражданского ведомства.
Вскоре после описанных последних событий Розанов
с Райнером спешно проходили по одному разметенному и усыпанному песком
московскому бульвару. Стоял ясный осенний день, и бульвар был усеян народом. На Спасской башне пробило два
часа.
Простившись
с Помадою, он завернул за угол и остановился среди улицы. Улица, несмотря на ранний
час, была совершенно пуста; подслеповатые
московские фонари слабо светились, две цепные собаки хрипло лаяли в подворотни, да в окна одного большого купеческого дома тихо и безмятежно смотрели строгие лики окладных образов, ярко освещенных множеством теплящихся лампад.
Наконец,
часы пробили одиннадцать. Я насилу мог уговорить его ехать.
Московский поезд отправлялся ровно в двенадцать. Оставался один
час. Наташа мне сама потом говорила, что не помнит, как последний раз взглянула на него. Помню, что она перекрестила его, поцеловала и, закрыв руками лицо, бросилась назад в комнату. Мне же надо было проводить Алешу до самого экипажа, иначе он непременно бы воротился и никогда бы не сошел
с лестницы.
Через минуту два экземпляра манифеста были в кармане Николая Ивановича, а через
час газетчики и мальчишки носились
с особым приложением к «
Московскому листку» и продавали манифест на улицах за сутки до обнародования в других газетах.
Это были скучнейшие, но всегда многолюдные вечера
с ужинами, на которых, кроме трех-четырех ораторов, гости, большею частию
московские педагоги, сидели, уставя в молчании «брады свои» в тарелки, и терпеливо слушали, как по
часу, стоя
с бокалами в руках, разливались В.А. Гольцев на всевозможные модные тогда либеральные темы, Н.Н. Златовратский о «золотых сердцах народа», а сам Д.И. Тихомиров, бия себя кулаками в грудь и потрясая огромной седой бородищей, вопиял...
Полиция разогнала народ со двора, явилась карета
с завешенными стеклами, и в один момент тело Скобелева было увезено к Дюссо, а в 12
часов дня в комнатах, украшенных цветами и пальмами, высшие
московские власти уже присутствовали на панихиде.
Он сидел уже
часа полтора, и воображение его в это время рисовало
московскую квартиру,
московских друзей, лакея Петра, письменный стол; он
с недоумением посматривал на темные, неподвижные деревья, и ему казалось странным, что он живет теперь не на даче в Сокольниках, а в провинциальном городе, в доме, мимо которого каждое утро и вечер прогоняют большое стадо и при этом поднимают страшные облака пыли и играют на рожке.
День целый ожидал
Я тайного свидания
с Мариной,
Обдумывал все то, что ей скажу,
Как обольщу ее надменный ум,
Как назову
московскою царицей, —
Но
час настал — и ничего не помню.
Огромного роста, сухой и костистый, в долгополом сюртуке, черномазый,
с ястребиными глазами, он
с часу дня до позднего вечера пребывал ежедневно в бильярдной Большой
московской гостиницы, играл по рублику партию на бильярде, причем кия в руки не брал, а мазиком
с «ярославским накатом».
В этом живом муравейнике, который кипит по чусовским пристаням весной под давлением одной силы, братски перемешались когда-то враждебные элементы: коренное чусовское население бассейна Чусовой
с населявшими ее когда-то инородцами, староверы
с приписными на заводе хохлами, представители крепкого своими коренными устоями крестьянского мира
с вполне индивидуализированным заводским мастеровым, этой новой клеточкой, какой не знала
московская Русь и которая растет не по дням, а по
часам.
— Туда, на север. К соснам, к грибам, к людям, к идеям… Я бы отдал полжизни, чтобы теперь где-нибудь в
Московской губернии или в Тульской выкупаться в речке, озябнуть, знаешь, потом бродить
часа три хоть
с самым плохоньким студентом и болтать, болтать… А сеном-то как пахнет! Помнишь? А по вечерам, когда гуляешь в саду, из дому доносятся звуки рояля, слышно, как идет поезд…
Вечер я провел над путеводителем по железным дорогам. Добраться до Горелова можно было таким образом: завтра выехать в два
часа дня
с московским почтовым поездом, проехать тридцать верст по железной дороге, высадиться на станции N, а от нее двадцать две версты проехать на санях до Гореловской больницы.
Ружейная охота, степная, лесная и болотная, уженье форели всех трех родов (другой рыбы поблизости около меня не было), переписка
с московскими друзьями, чтение книг и журналов и, наконец, литературные занятия наполняли мои летние и зимние досужные
часы, остававшиеся праздными от внутренней, семейной жизни.
На другой день в «
Московских ведомостях» было напечатано объявление об открытии нового цензурного комитета
с приглашением всех, имеющих до него надобность, являться ежедневно
с девяти
часов утра до трех
часов пополудни.
Борис Андреич постоял немного на месте и в большом смущении вернулся в кабинет. На столе лежал нумер «
Московских ведомостей». Он взял этот нумер, сел и стал глядеть на строки, не только не понимая, что там напечатано, но даже вообще не имея понятия о том, что
с ним такое происходило.
С четверть
часа провел он в таком положении; но вот сзади его раздался легкий шелест, и он, не оглядываясь, почувствовал, что это вошла Вера.
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про
московское послание. Больше
часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг
с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
20-го мая, в пять
часов пополудни,
Московской части, по Загородному проспекту, во дворе здания лейб-гвардии Семеновского полка, загорелось деревянное нежилое помещение, принадлежавшее музыкантской команде. Строение это сгорело до основания, но бывшие
с ним в соседстве деревянные постройки отстояны. Причина пожара осталась неизвестной.
В зале трапезы вдоль стен, справа и слева, у сидений, переминалось несколько посетителей. Дежурные служки, в фартуках, обходили столы и что-то ставили. В дверку, ближе к правому углу, пришли перед самым
часом обеда несколько иеромонахов
с почетными гостями из
московских и приезжих городовых купцов. Вслед за тем служки попросили сторонних очистить зал. В их числе был приглашен и Теркин, думавший, что при монастырской трапезе сторонние могут присутствовать всякий день.
— Москва все себе заграбастала, — продолжал возбужденнее Усатин, отправляя в рот ложку свежей икры. — И ярмарка вовсе не всемирный, а чисто
московский торг, отделение Никольской
с ее переулками. И к чему такие трактирищи
с глупой обстановкой? Хор из Яра, говорили мне, за семь тысяч ангажирован. На чем они выручают? Видите — народу нет, а уж первый
час ночи. Дерут анафемски.
Им владело чувство полного отрешения от того, что делалось вокруг него. Он знал, куда едет и где будет через два, много два
с половиной
часа; знал, что может еще застать конец поздней обедни. Ему хотелось думать о своем богомолье, о местах, мимо которых проходит дорога — древний путь
московских царей; он жалел, что не пошел пешком по Ярославскому шоссе,
с котомкой и палкой. Можно было бы, если б выйти чем свет, в две-три упряжки, попасть поздним вечером к угоднику.
В то время, когда в замке Гельмст рыцари ордена меченосцев
с часу на
час ждали набега новгородских дружинников; в то время, когда в самом Новгороде, как мы уже знаем, происходили смуты и междоусобия по поводу полученного от
московского князя неожиданного запроса, а благоразумные мужи Великого Новгорода
с трепетом за будущее своей отчизны ждали результата отправленного к великому князю ответа, — посмотрим, что делалось тогда в самой Москве.
На другой день, в назначенный
час, двор дома Глафиры Петровны стал наполняться всевозможных родов экипажами, из которых выходили важною поступью сановные особы и выпархивали
с легкостью иногда лет, иногда желания молодиться, особы прекрасного пола.
Московский свет выслал в гостиные генеральши Салтыковой своих немногочисленных, но, если можно так выразиться, самых кровных представителей.
В то время, когда в замке Гельмст рыцари ордена меченосцев
с часу на
час ждали набегов новгородских дружинников; в то время, когда в самом Новгороде, как мы уже знаем, происходили смуты и междоусобия по поводу полученного от
московского князя неожиданного запроса, а благоразумные мужи Великого Новгорода
с трепетом за будущее своей отчизны ждали результата отправленного к великому князю ответа, посмотрим, что делалось тогда в самой Москве.
Наконец, наступило 8 января — день, назначенный для свадьбы Рачинского и Олениной. Бракосочетание было совершено в дворцовой церкви, в шесть
часов вечера, в присутствии всего двора и
московской аристократии. На невесте сияло великолепное жемчужное ожерелье
с аграфом из крупных бриллиантов, подарок венценосной посаженной матери. На одном из пальцев левой руки жениха блестел золотой перстень
с изумрудом.
На другой день князь Облонский проспал до
часу дня, так как накануне, на радостном заключении
с Перелешиным окончательной сделки и получении от него бумаг, не ограничился угощением его роскошным ужином в «Эрмитаже», а повез еще в лучший
московский загородный ресторан «Стрельну», находящийся в Петровском парке, откуда они возвратились в пятом
часу утра, выпив изрядное количество бутылок шампанского.
Спустя месяц-два по выходу в свет новой газеты, Николай Ильич был вызван для объяснений по поводу помещенной в ней заметки, к одному власть имущему
московскому сановнику.
С душевным трепетом прибыл он, трусливый по природе, в назначенный
час в дом особы. Продрожав несколько времени в приемной, он был приглашен в кабинет.
Порою в ее головке мелькала тревожная мысль, что о ней вспомнят при исполнении обещаний — в том, что их исполнять, она ни на минуту не сомневалась, слепо веря в людей — и ей придется вместе
с сестрою и матерью являться на пышные балы, где она будет проводить — это она знала по
московским балам — скучнейшие
часы ее жизни.
Начальник Москвы, Михаил Михайлович Измайлов, подарил ему массивную серебряную стопу, наполненную червонцами, губернатор, князь Петр Петрович Долгорукий — табакерку
с бриллиантами, полициймейстер, генерал-майор Павел Михайлович Козлов —
часы с осыпью;
московское купечество поднесло ему на серебряном блюде тысячу червонцев, а все дворянство — десять тысяч ассигнациями; английский клуб поднес ему от себя пять тысяч рублей.